О духовническом служении (Некоторые места из записок афонского духовника)

Картина "Таинство Покаяния"Духовнику надлежит чувствовать ритм внутреннего мира всех обращающихся к нему. С этой целью он молится, чтобы Дух Божий руководил им, давая нужное для каждого слово.

Служение духовника и страшно, и увлекательно; болезненно, но вдохновляюще. Он «соработник у Бога» (ср.: 1 Кор. 3:9). Он призван к наивысшему творчеству; к несравненной чести: творить богов для вечности во Свете нетварном. Во всем, конечно, ему пример Христос (Ин. 13:15). Вот его учение: «Истинно, истинно говорю вам: Сын ничего не может творить Сам от Себя, если не увидит Отца творящего: ибо что творит Он, то и Сын творит также. Ибо Отец любит Сына и показывает Ему все, что творит Сам. И покажет Ему дела больше сих, так что вы удивитесь. Ибо, как Отец воскрешает мертвых и оживляет, так и Сын оживляет, кого хочет» (Ин. 5:19-21).

Велик труд найти надлежащие слова для сообщения слушателю духовных состояний. Необходимо, чтобы и сам духовник в своем личном опыте познал прежде, если возможно, всю шкалу духовных состояний, о которых он дерзает говорить другим. В «Слове к пастырю» святой Иоанн Синайский (Лествица) о сем предмете говорит так: «Кормчий духовный тот, кто получил от Бога и через собственные подвиги такую духовную крепость, что… и от самой бездны может избавить обуреваемую душу… Истинный учитель тот, кто непосредственно от Бога принял книгу духовного разума, начертанную в уме перстом Божиим, т.е. действием осияния, и не требует прочих книг… Учителям неприлично преподавать наставления, выписанные из сочинений других… Наставляя низших, сам сначала учись Свыше… Ибо земное не может исцелить земных» (Гл. 1:2).

Именно таковые наставления и сам я получил, вступая в подвиг духовнического служения. В существе дела сего имеется в виду рождение слова от Бога в сердце по молитве. Так преп. Серафима Саровского кто-то назвал прозорливым, но он ответил, что он вовсе не такой, но что он молится во время беседы с человеком, и первая мысль, появившаяся от молитвы в сердце, должна почитаться как данная от Бога.

Если людям, пришедшим к священнику с надеждой услышать от него ясно волю Божию, вместо того он даст указание, исходящее от его собственного рассуждения, могущего быть неугодным Богу, то тем самым бросит их на неверный путь и причинит некоторый вред. Тот же преп. Серафим сказал, что когда он говорил «от своего ума, то бывали ошибки». И блаженный Силуан добавил один раз при беседе о сем предмете, что «ошибки» могут быть нестрашными, но могут быть и весьма важными; как и сам он пострадал в начале своей монашеской жизни.

Сознавая себя далеко стоящим от должного совершенства, подолгу и с болью в сердце умолял я Господа не попустить мне ошибаться, удержать меня в путях действительной Его воли, внушать мне слова, полезные братьям. И в самый час беседы с человеком я старался держать «слух» ума моего на сердце, чтобы улавливать Божию мысль и часто даже слова, которые нужно сказать.

Следование святому принципу православной традиции на практике встречается с невероятными трудностями. Люди образованные крепко держатся иного начала: своего разума. Всякое слово иерея для них является просто человеческим, и потому подлежащим критическому обсуждению. Последовать указанию духовника без рассуждения было бы для них безумием. То, что видит и разумеет духовный, того вовсе не воспринимает душевный и отрицает, потому что живет в ином плане (ср.: 1 Кор. 2:10, 13). Встречаясь с людьми, руководящимися своими собственными импульсами и отталкивающимися от слова, данного иерею по молитве, я отказывался испрашивать от Бога открыть пришедшему Его святую и всесовершенную волю. Таким путем я не ставлю их в положение борьбы с Богом, говоря им лишь мое личное мнение, хотя бы и подтвержденное ссылкой на творения св. отцов или Священное Писание, я оставляю их свободными от богоборчества, и как бы в праве безгрешно отклонить мой совет, как только человеческий. Конечно, это далеко отстоит от искомого нами в таинствах Церкви.

В наше время массового отступления от христианства священническое служение становится все более и более трудным. В своем стремлении изводить людей из ада, созданного их же противоречивыми страстями, он постоянно встречается с поразившей их смертью. Самое ощущение времени принимает странный характер: то оно нудно-тягучее, то исчезает, как не сущее, потому что нет осмысленных исканий.

Невозможно понимать людей. Они или слепы и «не знают, что делают», или страдают духовным и умственным дальтонизмом. Часто видят вещи в диаметрально противоположном освещении, подобно фотографическому негативу… Узнать при этом действительную реальность жизни бывает уже невозможно. При таком положении не остается места никакому слову. Движения святой любви воспринимаются ими враждебно; терпеливое смирение представляется им лицемерием; расположение служить следствием мелкой заинтересованности. Характерно при этом, что самый дух христианского непротивления злу делает их неумеренно дерзкими; священников оскорбляют незаслуженно больно; приписывают такие намерения, о которых сами они вовсе не мыслили; беспощадно унижая, их обвиняют в гордости; всей своей установкой делают неудобным присутствие священника и в то же время осуждают за уклонение его от контакта в подобных условиях. И так без конца.

***

Один епископ, с горячностью отдававший себя на служение страждущим, многих спасший от внутренних и внешних катастроф, однажды написал мне: «я стал бояться любви». Я позднее понял его слова так: те, которые получили от него пользу, привязывались к нему и в начале помогали ему в его святом служении; но затем, войдя в доверие, ставши необходимыми, посягали на его свободу, ставя повсюду затруднения, если он отдавал себя вновь пришедшим. В то время, когда я получил от него сие письмо, я еще не понимал страшного смысла его слов. Он открылся мне за годы моего служения в Европе. Я вспоминал не раз и продолжаю вспоминать до сего времени парадоксальные слова: я стал бояться любви.

Но вместе с тем становится видимым и иной аспект в служении нашем. К священнику люди относятся так же, как к Богу: отвергают его со страшной легкостью, как нечто непотребное, с уверенностью, что как только Он им понадобится, они позовут Его, и Он не откажется придти. «Отче, прости им, ибо они не знают, что делают» (Лк. 23:34).

***

Монаху нести труд духовничества вовсе не просто. С одной стороны, ему лично ПОЛЕЗНО, когда о нем люди имеют весьма отрицательное мнение, так как осуждения со стороны людей помогают ему смиряться. От болезненного сердца возносится к Богу более глубокая молитва. Легче дается крик к Богу о спасении всего мира, так как сам он живет страданием, подобным страданию столь великого множества людей на земле. С другой стороны, если он несет служение духовного отца, то всякое дурное слово о нем внушает недоверие к нему со стороны лиц, которые нуждаются в наставлении, в утешении, в поддержке. Печаль его становится двойною: за себя самого, живущего недостойно званию своему, с другой – за вред, наносимый всей Церкви, всему человечеству, когда разрушается авторитет священнослужителей. Непослушание слову духовных отцов равносильно отвержению слова Самого Христа. («Приемляй вас, Мене приемлет, и отвергающий вас, Мене отвергает»).

Так важно, чтобы среди священников или епископов было самое настоящее взаимное уважение, почитание. Чтобы прекратились между ними обвинения друг друга, борьба за власть, зависть к превосходящим своими дарованиями. Даже если и есть некоторые недостатки в том или другом служителе Церкви (а кто совершен из людей?), лучше внушать верующим доверие к тем священникам, к которым они легко могли бы практически обращаться в силу географических условий или еще почему-либо. Самое доверие христиан к священнослужителям будет источником вдохновения для последних сказать истинное слово. Мы знаем из слов Самого Господа, что «на Моисеевом седалище» восседают недостойные лица, и все же Христос говорил народу, чтобы они слушались своих пастырей, соблюдали повелеваемое ими, не подражая их образу жизни или деяниям.

Старец Силуан не имел определенного духовника в течение всей своей монастырской жизни. Обращался к тому, кто в данный момент был ближе, свободнее принять. Предварительно он молился, чтобы Господь благоволил о нем и через духовника дал ему оставление грехов и исцеление души.

Когда я имею дело с больными, тогда внимание мое направлено на их духовное состояние: знают ли они Бога и уповают ли на Него? Страдания же, боли и даже житейские катастрофы отступают на второй план. Как бы ни казалась ничтожною причина страданий человека, их нельзя презирать. Часто, и даже слишком часто, источником скорбей бывают неутоленные искания страстей греховных. Даже и в таких случаях духовник думает только об одном: как возможно исцелить человека сего. У людей, истомленных нищетой и трудами, и малый повод может вызвать великую боль, и на глубину болезни обращена его, духовника, молитва. Соболезнование всякому горю людскому естественно вызывает в душе духовного отца молитву. И что весьма характерно служителю Христа – так это узрение начальной вины всех бедствий и тягостных судеб вселенной. В сердце его скопляются муки всего мира, и он молится с печальным сердцем за всех и за всё.

***

Заметил я, что если во время молитвы за кого-либо в душе происходило преломление скорби сердца на покой и радость, то это явление всегда бывало верным признаком, что молитва услышана, и дано исцеление тому лицу.

Я не искал дара исцелять болезни тел. При молитве за недугующих я все предавал в волю Бога, Который знает, что нужно для каждого ради его спасения. Я совсем не уверен, что такая установка, т.е. избегание моего личного воздействия, была причиной бесплодности многих моих молитв. Я никак не хотел стать «чудотворцем»: мысль об этом почти пугала меня. И все же, как бы вразрез сему, были случаи, когда молитва оставалась безрезультатной и верующий печальным – приходила мысль, что священнослужителям необходимо свидетельство от Бога, что Он слушает их молитвы и удовлетворяет их прошения. Умножение помощи просящим о помощи чрез священника укрепляло бы веру многих в Церковь. Да и Сам Господь молился Отцу: «Отче… прославь Сына Твоего, да и Сын Твой прославит Тебя» (Ин. 17:1).

Чаще случается при молитве за живых, что сердце наше переживает преложение скорби на радость. Но нечто подобное происходит и при молитве об уже умерших, и даже много времени тому назад. Чудное событие -встретить в духе живым образом давно умерших, прежде даже неведомых нам лиц. Такое общение с потусторонним миром особенно свойственно молитве святым. Но бывает, хотя не часто, и при молитве за усопших, ведомых или неведомых, сердце получает извещение об их состоянии, благом или тяжком. Неложное единение в Духе Святом с душами людей, недавно или много веков тому назад усопших, свидетельствует об их персональной вечности в Боге нашем. Встреча нашей любви с любовью тех, кто в нашем уме во время молитвы «преподает нам некое дарование духовное к утверждению нашему» (ср.: Рим. 1:11-12).

Люди возлюбили тьму, в которой смерть, и отвергают Свет, который есть жизнь, и временная, и вечная. Если у духовника сердце, любящее народ Божий, то душа его исполняется глубокого сострадания, когда он находится в состоянии невозможности передать им свет-жизнь. Я не раз останавливался на странном аспекте духовного служения; и это естественно, потому что в практической жизни это сопутствует духовнику все дни его подвига: «смерть действует в нас, а жизнь в вас», – писал ап. Павел коринфянам (2Кор. 4:12). Мало сего: за несение света жизни многие ненавидят служителей Христа, как прежде нас возненавидели Самого Господа: «Если мир вас ненавидит, знайте, что Меня прежде вас возненавидел… Помните слово, которое Я сказал вам: раб не больше господина своего. Если Меня гнали, будут гнать и вас; если Мое слово соблюдали, будут соблюдать и ваше» (Ин. 15:18, 20).

Духовник при встрече с лицами, которые говорят ему о своих видениях, заботится прежде всего о том, чтобы верно распознать источник видения: было ли оно истинно дано Свыше, или только порождением возбужденной фантазии, или следствием влияния неприязненных духов. Задача подчас трудная и чрезвычайно ответственная. Если данное от Бога мы припишем сопротивной силе, то рискуем впасть в хулу на Духа Святого (ср.: Мф. 12:28-31). И наоборот: если демоническое действие признаем за Божественное, то толкнем доверяющего нам исповедника на почитание демонов. Отсюда всем без исключения духовникам необходима усердная и постоянная молитва вообще и на каждый отдельный случай, чтобы Сам Господь сохранил его от погрешностей в суждениях своих.

Когда духовнику положение вещей неясно, то у него в распоряжении остается «психологический прием»: предложить исповеднику быть недоверчивым ко всякого рода особенным явлениям. Если видение было действительно от Бога, то в душе его, исповедника, будет превалировать смирение, и он спокойно примет совет быть трезвенным. В обратном случае возможна реакция негативная и стремление доказать, что видение не могло быть иначе, как от Бога. Тогда есть некоторое основание усомниться в этом. Конечно, такой метод не более, чем паллиатив, и прибегать к нему не должно легкомысленно. Опыт показал, что когда кто-либо искушает брата своего, то тем самым толкает его на раздражение и огорчение.

Всем нам даны те же самые заповеди; отсюда следует, что все люди в глазах Господа – равны. Ни для кого не закрыт восход до последних степеней, до «полноты возраста Христова». В грядущем веке земная иерархия, и социальная, и церковная, может нередко оказаться опрокинутой: «Бог избрал безумное мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира… чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное… чтобы упразднить значащее» (см.: 1 Кор. 1:26-28, 15:24-28).

***

Вот, ап. Павел пишет о себе: «Кто изнемогает, с кем бы и я не изнемогал? Кто соблазняется, за кого бы я не воспламенялся?» (2 Кор. 11:29). Римлянам же он заповедал: «Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими» (Рим. 12:15). Согласно пастырскому принципу отцов – никто не должен заповедовать своим пасомым деяний, которых сам не совершил. Не думаю, чтобы ап. Павел был в этом отношении менее строгим, чем отцы. Обращения к пастырям людей, переживающих трудные для них испытания, не могут быть регламентированы или организованы произвольно; невозможно определить такие-то часы для приема скорбящих и иное время для радующихся. Отсюда следует, что всякий пастырь, во всякое время должен быть в состоянии плакать с плачущими и радоваться с радующимися… изнемогать с впадающими в отчаяние и восставлять в вере соблазняющихся. Но и здесь, как во всей нашей жизни, – первый пример Сам Господь. Из евангельской истории, и особенно последних дней и часов Его, мы видим, как Он жил совместно недостижимую для нас полноту и страдания, и торжества победы; и смерть, и неотъемлемую от Него Божественную славу: «вы знаете, что через два дня будет Пасха, и Сын Человеческий предан будет на распятие», «…отныне не буду пить от плода виноградного до того дня, когда буду пить с вами НОВОЕ ВИНО В царстве ОТЦА МОЕГО»… «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты оставил Меня?»… «истинно говорю тебе: НЫНЕ ЖЕ БУДЕШЬ СО МНОЮ В РАЮ»… «…и был пот Его, как капли крови, падающие на землю»… «Отче, прости им, ибо не знают, что делают»… «Душа Моя скорбит смертельно»… «Ты ли Христос, Сын Божий? Иисус говорит ему: ты сказал; даже сказываю вам: отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную Силы, и грядущего на облаках небесных».

И с нами, если мы действительно храним слово Христа, повторится все пережитое Им, хотя и с меньшей силой. Неисследима глубина Христовых страданий. Включаясь в них, мы получаем возможность познания высоты Божьего замысла о нас и достижения совершенства любви. По смерти нашей, страдания перестанут быть убийственными, как это бывает с нашим земным «составом»: они не смогут уже причинять ущерб НОВОЙ ЖИЗНИ, в избытке дарованной нам в наследие неотъемлемое. Дух человека сохраняет способность соболезновать всем, лишенным славы Божией, – подлинно сострадать, – но это будет лишь как многоразличные выявления всеобъемлющей любви: смерть не обладает спасенными во Христе.

***

«И дивились иудеи, говоря: как Он знает Писания, не учившись? Иисус, отвечая им, сказал: Мое учение не Мое, но пославшего Меня. Кто хочет творить волю Его, тот узнает о сем учении, от Бога ли оно, или Я (как человек) Сам от Себя говорю» (Ин. 7:15-17).

Человеческая наука дает инструмент для выражения опыта, но знания, подлинно спасающего, сообщить не может без содействия благодати. Знание Бога есть знание бытийное, а не отвлеченно-интеллектуальное. Тысячи и тысячи профессиональных богословов получают высшие дипломы, но в существе остаются глубокими невеждами в области Духа. И это потому, что не живут они согласно заповедям Христа; и в силу сего лишаются света богопознания. Бог есть Любовь. А Любовь сия стяжевается путем сокрушающего кости покаяния и страха Божия: «не бойтесь убивающих тело, и потом не могущих ничего более сделать… бойтесь того, кто, по убиении, имеет власть ввергнуть в геенну: ей, говорю вам, того бойтесь» (Лк. 12:4). По утверждению отцов нашей Церкви, без прохождения чрез огненную печь страха Божия любовь Божественная не вселяется в душу. Сия Любовь объемлет всю тварь; она соединяет со Всемогущим Владыкой, Богом Любви; она есть Свет, драгоценность, ни с чем не сравнимая. Потерять этот перл – страшно душе. Природа страха Божия неописуема, как все в Боге нашем. Можно как-то говорить об «узле» духовного состояния человека: вера во Христа есть начало Любви, но еще предрассветный Свет. Вера сия пробуждает глубокое покаяние внутри нас и некий страх утерять обретенное сокровище, т.е. Бога. Чрез молитвенный плач раскаяния очищается наше существо, и тогда рождается надежда. Надежда, как большая степень любви к Богу, умножает страх не удостоиться вечного с Ним пребывания. При каждом восхождении духа нашего к большей любви непременно проходим мы чрез умноженный страх. Когда же великая Любовь Христова коснется сердца и ума нашего, тогда в пламени этой святой Любви дух наш объемлет всю тварь великим состраданием любви, и чувство перехода в вечность Божию приобретает непреодолимую силу. Это событие грандиознее всех иных событий в истории падшего мира: Бог соединяется с человеком воедино.

***

Сам человек не хочет возвращаться в сей мир, но любовь к Богу-Христу неотрывна от любви к ближнему – сочеловеку. Пребывать и действовать в условиях земной повседневности возможно не иначе, как при сниженной благодати. В состоянии крайней напряженности молитвы – как и о чем будешь говорить с людьми, страдающими в борьбе за хлеб и жилище, за семью или супружескую связь, за неудачу в делах или от болезней, своих или дорогих близких душ, и подобное сему? Не поможешь человеку, если презираешь его примитивные нужды. В служении христианском неотступно сострадание любви. Нужно: или принять в свое сердце трудности и горе пришедших, или обратное: войти в их сердце, в их терзания, стать с ними едино. Вынуждаешься стоять при этом в опасности вступить с ними в борьбу, заразиться их спорливостью, раздражиться их противоречиями и непослушанием; нередко же и неприязнью к тебе. Им служишь, им отдаешь приобретенное десятилетиями плача святое достояние, а они тобою же недовольны. Бросить их? Или умирать за них, как умирали все апостолы и их наследники-пастыри?

«В труде и в изнурении, часто в бдении, в голоде и жажде, часто в посте, на стуже и в наготе… ежедневное стечение людей, забота о всех Церквах. Кто изнемогает, с кем бы я не изнемогал? Кто соблазняется, за кого бы я не воспламенялся?» (2 Кор. 11:27-29). И опять он же: «ныне, как и всегда, возвеличится Христос в теле моем, жизнью ли то, или смертью. Ибо для меня жизнь – Христос, и смерть – приобретение. Если же жизнь по плоти доставляет плод моему делу, то не знаю, что избрать. Влечет меня то и другое: имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше; а оставаться во плоти нужнее для вас. И я верно знаю, что останусь и пребуду со всеми вами, для вашего успеха и радости в вере» (Фил. 1:20-25).

В подобном разрыве живут обремененные пастырским служением. С одной стороны ясное сознание, что нет пользы человеку, «если он приобретает весь мир, а душе своей повредит» (ср.: Мр. 8:36); с другой – повеление Господа: «идите, научите все народы, крестя их во имя Отца, и Сына, и Святого Духа» (Мф. 28:19). «Даром получили, даром и давайте» (Мф. 10:8). Параллельно с этим идет мысль: самая насущная нужда людского мира в том, чтобы ЗНАТЬ ИСТИННОГО БОГА (Ин. 17:3). Но как найти Его? Итак, необходимо, чтобы ЗНАНИЕ Бога пребыло на земле, чтобы люди не блуждали, как овцы без пастыря. Это знание настолько важно, что преп. Исаак Сирии говорит страшную вещь, трудно понимаемую и не без боли воспринимаемую: «Творящих знамения, чудеса и силы в миру не сравнивай с безмолвствующим с ведением. Бездейственность безмолвия возлюби паче, нежели насыщение алчущих в мире и обращение многих народов к поклонению Богу» (преп. Исаака Сирина Слово 56-е, стр.280).

***

В чем труд духовника? В тщательной работе над каждым человеком, чтобы помочь ему войти в область мира Христова; содействовать внутреннему возрождению и преображению людей благодатью Святого Духа; сообщить мужество малодушным на подвиг жизни по заповедям Господним. Словом – духовное образование всех и каждого. «Образование» от слова образ. Один сербский епископ прекрасно писал на эту тему: какой или чей образ строится современными школами? Какая из школ знает, что человек создан по образу Бога безначального. И Он явился на земле и открылся человеку; и мы теперь знаем, что истинное образование состоит в том, чтобы восстановить в потомках Адама образ Христа, погубленный в падении.

Духовник в своем служении стоит в необходимости всегда молиться за людей, близких и далеких. В этой молитве он погружается в новую для него жизнь. Молясь за тех, что пребывают в отчаянии от непреодолимых трудностей борьбы за существование, он испытывает беспокойство, тревогу за них. Молясь за больных, он ощущает их душевный страх пред смертью. Молясь за пребывающих во аде (страстей), сам он переживает адское состояние. Все сие он живет внутри себя самого, как свою муку. Но в действительности это не он сам: он лишь воспринимает и несет тяготы других лиц. В первый момент он сам не понимает, что же происходит; он в недоумении, почему снова и даже больше прежнего он атакован страстями, многих из которых он не знал в прошлом. Лишь позднее он узнаёт, что введен в борьбу за жизнь других; что молитва его настигла духовную действительность тех, за кого она приносится Богу. Он охвачен дыханием смерти, поразившей человеческий род. И его личная молитва, и литургическая принимают космические измерения. Борьба за жизнь вверенных ему Промыслом Всевышнего иногда длится недолго: несколько слов из сердца к Богу любви; но бывают случаи и длительного состязания. Отдавая свою жизнь, он, духовник, и себя самого еще не живет как совершенно свободного от страстей; он молится за других, как за самого себя, ибо их жизнь слилась с его жизнью. Он кается за себя и за других. Он умоляет о помиловании «всех нас». Его покаяние становится покаянием за весь мир, за всех человеков. В этом движении его духа есть уподобление Христу, взявшему на Себя грехи мира. Тяжка сия молитва: никогда не видится искомый результат: мир в целом отталкивает сию молитву с неприязнью.

***

Чем полнее устремляется дух наш вслед Иисусу Назарянину, тем разительнее становится контраст между Его небесным миром и видимой реальностью нашей вселенной. Одним из первых последствий прародительского падения было братоубийство. И с того времени вся история наша полна преимущественно этим грехом. Естество Всечеловека оказалось разорванным в клочья: встречаясь с себе подобными, люди уже не узнают самих себя: единства всем нам общей жизни. Борясь за свое индивидуальное существование, они убивают братьев, не разумея, что тем же самым жестом погружают и себя в общую смерть. На смену союзу любви в души людей проникла губительная страсть: доминировать над ближними, чтобы обеспечить себе и детям комфортабельную жизнь. В силу этого ослепления весь наш мир погрузился в моря крови, в атмосферу вражды, в кошмар взаимных истреблении. Грех прародителей внес повсюду распад. От одержимости духом братоубийства человечество до сего дня не только не освободилось, но продолжает еще более погрязать в смертоносном дурмане. Опыт веков не научил людей. Победа насилием в этом мире всегда и неизбежно временна; при переходе в вечность она явится нескончаемым позором.

«Все вы братья, – сказал Учитель-Христос, – Один у вас Отец, Который на небесах» (Мф. 23:8-9).

Господь Иисус Христос – самое великое чудо – пришел на землю, чтобы спасти нас; но и Его они убили. Однако «поражение Пастыря» в плане видимом в сфере Духа вечного было несравненной победой (Мф. 26:31): победой и в страданиях преданной любви, принесшей неувядающий плод. Так будет и с теми, кто последует Его стопам. Любящие Христа сохранят слово Его, и в конце всего они окажутся истинными победителями и упокоются с Ним во царствии Его (ср.: Ин. 16:33).

Духовническое служение в условиях нашей эпохи – задание сверхчеловеческое. Трудно спасаться в наши дни массовой апостасии. Современники Иисуса «вышли с мечами и кольями, чтобы взять Его… но Господь сказал им: теперь ваше время и власть тьмы» (ср.: Лк. 22:52-53).

Не сгустилась ли еще более сия инфернальная «тьма» в наши дни? Ибо не перестает возрастать отчаяние у насельников нашей планеты, и до крови тяжко молиться за сей мир, как он есть.

***

При молитве о людях сердце нередко ощущает духовное или душевное состояние тех, о ком приносится Богу молитва. Благодаря сему, духовник может переживать их «судьбы»: довольство и счастье в любви, изнеможение в трудах, страхи от грядущих на них бедствий, ужасы отчаяния и подобное сему. Вспоминая пред Господом болящих, он духом склоняется над одрами миллионов людей, в каждый данный момент смотрящих в лицо смерти, пребывающих в мучительной агонии. Переводя внимание на умерших, иерей естественно умом идет в тот мир и соучаствует или в спокойной преданности души Богу, или в испуге пред неведомым, поражающем воображение прежде, чем постигнет самый факт ухода из этого мира. И если стояние у постели только одного умирающего в агонии дает нам видение, потрясающее своим контрастом с нашим представлением о первозданном человеке, то мысль духа нашего о всех страдальцах земли становится превышающей меру выносливости нашей психики и даже тела. Для священника и духовника это чрезвычайно ответственный порог: что сотворить? Закрыть ли глаза на все ради нормального всем нам инстинкта самосохранения, или же пойти дальше? Без предварительного подвига глубокого покаяния по дару Свыше это «дальше» недоступно человеку. По существу речь уже идет о следовании за Христом в Гефсиманский сад и на Голгофу, чтобы вместе с Ним, Его силою, жить трагедию мира, как свою ЛИЧНУЮ; сверхвременно и сверхпространственно в духе обнимать сострадательной любовью весь род наш, погрязший в неразрешимых конфликтах. Сердцевина всемирной трагедии в том, что нами забыто и даже отвергнуто изначальное призвание наше. Всегубительная страсть гордости преодолевается только тотальным покаянием, чрез которое нисходит на человека благословение Христова смирения, творящее нас чадами Отца Небесного.

«Иисус сказал: Я отхожу, и будете искать Меня; и умрете во грехе своем. Куда я иду, вы не можете прийти… вы от нижних, Я от вышних; вы от мира сего, Я не от сего мира. Потому Я и сказал вам, что вы умрете во грехах своих: ибо если не уверуете, что это Я (Который сотворил вас), то умрете во грехах своих. Тогда сказали Ему: кто Ты? Иисус сказал им: прежде всего, Я то, что и говорю вам» (Ин. 8:21-25).

Так мы познаём, что наш личный грех есть грех всего мира людского. И священническая молитва о прощении грехов миру есть покаяние о всем человечестве. Простите меня: я не вижу словесного подхода к тому, о чем идет речь. Каждый, кто истинно кается в своих преступлениях против любви Отчей, силою Самого Бога переносится в эту таинственную ныне для нас сферу. Я маленький человек, но я принадлежу великому телу всечеловечества и не могу вырвать себя оттуда. Мой грех я сначала живу именно как только мой; но позднее раскрывается для меня, что это ТОТ ЖЕ САМЫЙ ГРЕХ, что описывается в Библии, в книге Бытия (гл. 3). Я ничтожен, но не ничтожно происходящее во мне; не ничтожно и в очах Создавшего меня. Ведь и Он Сам «истощил» Себя до «уничижения», крайнего, непостижимого нам. Он совершил сие, будучи по естеству Своему беспредельно великим Богом; и это – чтобы спасти нас.

Вот уже многие годы, как я стараюсь внушить обращающимся ко мне, чтобы они воспринимали постигающие их испытания не только в границах их индивидуального существования, но и как откровение о том, чем и как живет и жило истекшие тысячелетия все человечество. Всякое переживание и радости, и боли может стать для нас новым познанием, необходимым для нашего спасения. Когда мы чрез нас самих живем весь мир людской, всю историю человечества, тогда разрываем замкнутый круг нашей «индивидуальности» и выходим на просторы «ипостасной» формы бытия, становясь победителями смерти, причастниками божественной беспредельности.

Сей дивный путь никому, кроме христиан, неведом. В начале опыт такого исхода из тесной тюрьмы индивида может показаться парадоксальным: сами мы пребываем в страдании, сокрушающем нас, и где найдем силу духа обнять состраданием те миллионы людей, которые в каждый данный момент страдают подобно нам, и быть может, и даже наверное – еще больше? Если у нас радость, это еще как-то доступнее, но когда с нашей болью мы не способны справиться, сострадание же множеству лишь увеличит и без того несносное наше мучение. Однако, проделайте сие, и вы увидите, как в глубоком плаче молитвы о всем страждущем человечестве проявится энергия иного порядка, не от мира сего. Этот новый вид сострадания, нисходящего Свыше, отличается от первого, замкнутого в себе, тем, что оно уже не убивает, а оживотворяет нас. Горизонты нашей личной жизни раздвигаются безмерно, и многие места Евангелия и Посланий становятся понятными, как бы словом о нас самих… больше того: нашим уже словом. Пример: «Всякое наказание в настоящее время кажется не радостью, а печалью; но после наученным чрез него доставляет мирный плод праведности» (Евр. 12:11). Или: «…взирая на Начальника и Совершителя веры Иисуса, Который, вместо предлежащей Ему радости, претерпел крест, пренебрегши посрамлением, и воссел одесную престола Божия…» (Евр. 12:2). Открыванием себя для большего страдания в духе преодолеваем наше индивидуальное испытание. Так особенно будет в конце: смертию преодолевается смерть, и обретается сила Воскресения.

Всем нам необходимо много молиться, чтобы чрез горячую и многолетнюю молитву, особенно покаянную, трансформировать нашу падшую натуру настолько, чтобы она стала способною усвоить открывшуюся нам Безначальную Истину. И сие прежде, чем мы покинем сей мир. Христос, явивший нам в нашей плоти сию Истину, – влечет нас к Себе и призывает следовать за Ним. Наше вечное с Ним пребывание в Царстве непоколебимом зависит от нашего ответа на Его призыв.

***

Нам предстоит грандиозная битва, но битва особая, святая, непохожая на братоубийственные войны, заполнившие историю нашего мира со времени первого убийства Авеля братом его Каином. Общий для всех нас и единственный подлинный враг – наша смертность. Мы должны страдальчески бороться против живущей в нас смерти, начиная с самих себя. Евангелие Господа принадлежит иному плану, высшему, надмирному: все в нем «не по человеку и не от человека» (ср.: Гал. 1:11-12). Преступно умалять его вечные измерения, потому что тогда оно утеряет для людей притягательную силу и даже смысл. Конечно, заповеди Христа: «любите врагов ваших… будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный» – превосходят наш ум и нашу силу. Но Христос в плоти нашей явил сие совершенство: «Он победил мир». Значит и нам может быть дана победа, когда мы с Ним. О Своем слове Христос выразился, что оно есть семя: «семя есть слово Божие» (Лк. 8:11). Пусть пребудет оно в нас как семя не от мира сего; по кончине, попав в родные для него условия, оно даст нетленный плод.

По книге: Архимандрит Софроний (Сахаров) «О молитве». Сборник статей. Издание третье. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, Свято-Иоанно-Предтеченский монастырь, 2003.

Электронная версия: https://azbyka.ru/otechnik/Sofronij_Saharov/o-molitve/1_4

Запись опубликована в рубрике Будущему пастырю, Публицистика. Добавьте в закладки постоянную ссылку.